Глава 1. Прода
К середине июня наш взвод, наконец, пополнили до полного штата и мне стало легче или я просто стал привыкать к большим физическим нагрузкам. Теперь у меня был командир отделения - сержант Столяренко. Степенный, средних лет украинец из под Полтавы, годящийся мне в отцы и не только мне. Тугодум вне службы, во время учений и муштры отделения он преображался: короткие фразы, быстрые решения и полное неприятие неподчинения его приказаниям. Наказывал подчиненных жестко, провинившийся чистил автоматы всему отделению, в марш бросках дополнительно тащил пулемет, противотанковое ружье, станину ротного миномета или десяток другой килограммов боезапаса. Никаких нарядов или занятий строевой подготовкой, в качестве меры наказания, он не признавал. А вот копать провинившимся приходилось много, очень много и ...глубоко.
На первом же строевом смотре отделения, он проверил комплектность и все личное имущество бойцов, вплоть до каждой пуговицы. Как пуговицы были пришиты проверил особо - на отрыв. Затем дал отделению целый свободный день, для приведение формы одежды согласно уставов и наставлений РККА. Кроме этого лично отремонтировал все бойцам сапоги и прибил каждой паре сапог железные набойки на каблуки. Особенно внимательно сержант осмотрел наши малые саперные лопатки и у некоторых бойцов заменил их на другие. Показал нам, как их заточить и чтобы мы не думали, мол дуркует сержант- продемонстрировал нам некоторые приемы применения лопаток в траншейном бою. И вообще, в рукопашной стычке на ограниченном пространстве, где все решает один первый удар или два: защита и тут же контратака.Этой демонстрацией, он произвел на нас сильное впечатление.
Пояснил, что у нас на вооружении будет ППШ - 41, пистолет -пулемет Шпагина с барабанным магазином на 71 тэтэшный патрон, из которых лучше стрелять, чем бить прикладом. А для рукопашного боя будет не заменима саперная лопатка и НА-40 (нож армейский), но еще лучше штык нож от винтовки Симонова - АВС -36. Сержант продемонстрировал нам этот штык нож, который был почти в два раза длиннее армейского ножа и я решил, во чтобы то ни стало раздобыть себе такой же. Но главное, вдалбливал он в наши головы, это ваш автомат, который должен быть для вас дороже всего.
- ППШ должен быть чище, чем у кота яйца, - вещал сержант. - Он может не раз спасти вашу жизнь, а может и убить. Если откажет в критическую минуту.
Он заставлял нас производить сборку автомата, бросая его части в корыто с грязной водой или просто в грязь, а затем из него стрелять по мишеням.
Причем стандартной стрельбы в положении лежа - он не признавал. Разве что упал и открыл огонь, затем вскочил - опять упал и открыл огонь.Пока не израсходовал весь диск короткими очередями. Ограничений в боепитании у нашего отделения не было - Столяренко подкинул старшине роты трофейный 7,65-мм пистолет "Вальтер" РРК с никелированным покрытием и тот нас старался не обижать. А одним из самых его любимых упражнений при стрельбе, была стрельба с колена, после бега на 5-10 метров с короткой остановкой.Причем бежать нужно было постоянно меняя направление движения.
- Даже из танков стреляют с остановок, - учил он нас.
И еще на дистанции более, чем 50 метров мы не стреляли (разве, что на ротных проверках). Взводный доверял ему полностью.
- Мы не пехота, у нас подразделение автоматчиков. Мы штурмовая часть, а значит главная наша задача атаковать, выбить или уничтожить противника находящегося в укрепленных позиций.
И еще мы копали, копали и копали - самым извращенным образом. Лежа на боку, на коленях и обычно на скорость. А садюга сержант еще постреливал над нашими головами, чтобы особо не поднимались от земли.
Гранаты - карманная артиллерия, по определению сержанта, снилась мне по ночам уже вместо еды. Как только мы не бросали учебные гранаты и на точность, и на дальность. Кидали по зрительной памяти на небольшие расстояния, с отскоком от стен, с задержкой по времени. Сержант добивался от нас автоматизма в принятии решений.При этом, обычно, половина отделения стреляла, а остальные бросали гранаты под аккомпанемент очередей.
Занятия по минно-саперному делу проводил лично командир взвода, весь день и других занятий в этот день не было. Учились ставить и снимать свои мины. Обезвреживать минные поля поставленные противником, преодолевать минированные инженерные заграждения.
Так же нас учили строить наплавные мосты и гати - это уже в составе роты. К осени я изорвал в тряпье два второсрочных комплекта обмундирования и почти развалил кирзачи (пришлось делать углубленный ремонт). Нам, рядовому составу, намекали, что подготовка штурмовых саперных бригад на контроле у Самого и недаром мы являемся Резервом Верховного Главного Командования (РВГК).
Особенно убивало, постоянное ношение касок СШ-40 с нагрудниками СН-42 и это летом. Голову пришлось постоянно стричь налысо, но я терпел, а из бригады постепенно вывели всех бойцов с тяжелыми ранениям, со слабыми физическими кондициями и возрастом старше 40 лет. В нашем взводе лишь Столяренко было под тридцать.
Меня, все же, иногда сдавали в наем старшинам бригады, в качестве шофера и это был для меня день полноценного отдыха.
Теперь весь доппаек я сдавал Столяренко, который просил меня брать сладким и жирным: в основном смальц, маргарин, свиную тушенку, сахар. Кроме того, все получаемые нами посылки с продовольствием от родных, тоже шли ему в общий котел. И все это было, абсолютно, добровольно.
Сержант распределял дополнительное питание по своему усмотрению и конечно ему было виднее. Причем он устраивал распределение продуктов, как необходимое лечение - типа дали тебе таблетку и пей болезный, да старайся больше не подводить отделение, которое тащило твою амуницию на марш-броске.И похоже он никогда не ошибался, определяя бойцов, которым требовалось лечения смальцем или сахаром - калориями. Я был в этом уверен, так как сам стал определять физическое состояние людей.
Как-то незаметно пришло это знание после одного марш-броска. Тогда наш пулеметчик был готов упасть и я это вдруг отчетливо осознал. И хотя здоровенный Анисим бежал со своим обычным непроницаемым выражением лица, я забрал у него пулемет и прямо физически почувствовал его облегчение. Когда вышли на рубеж я помог ему оборудовать пулеметную ячейку и только за тем стал рыть свой окопчик.
Сержант ничего мне не сказал, а вечером выделил Анисиму шмат хлеба с толстым слоем смальца, кружку переслащенного чая и отправил его на час раньше отдыхать. Видно это был пиковое состояние Анисима и далее он преодолел свою слабость - к нему пришло "второе дыхание". После этого события, мы стали с ним держаться друг-друга. А сержант мне сказал:
- Молодец Грачев, сберег парня для отделения,а я и не заметил, что он был на грани.
- Так он маскировался товарищ сержант, характерный, а я рядом бежал и слышал его дыхание, - соврал я.
В конце августа новобранцы принимали присягу. На плацу по-батальонно была построена наша часть - сегодня нам вручали знамя бригады. Его приняло командование нашей бригады, а затем знаменосец и его ассистенты, неоднократно награжденные орденами и медалями фронтовики, пронесли его перед штурмовыми батальонами.
А потом дошла очередь и до нас, новобранцев, мы принимали присягу перед знаменем части и всем личным составом бригады:
"Я гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы, приказы командиров и начальников.
Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.
Я всегда готов по приказу Рабоче-крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины - Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.
Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся".
После этого бригада прошла торжественным маршем перед нашими командирами и представителями трудящихся тыла города Воскресенска. Эти представители народа были или женщинами, или стариками (так я думал) за 50 лет. Роднила их болезненная худоба и хроническая усталость, прямо льющиеся из глаз. Ведь они работали у станков по 15-16 часов. Получали по карточкам в меньше продуктов, чем мы по нашей тыловой норме. И еще регулярно сдавали кровь для раненных.
Далее был торжественный концерт артистов Воскресенска с речами наших командиров и работников тыла. "Идет война народная..." и к этим словам известной песни - ни убавить, ни прибавить.
Мама писала мне письма каждую неделю и раз в месяц присылала небольшие посылки с урюком, вяленной дыней, изюмом... В одном из писем написала, что Адолат-ата ей помогает и даже посылки она собирает с его и соседской помощью. А вот его сына все же забрали в армию и он пал смертью храбрых под Курском, где был похоронен в братской могиле у села Озерки Курской области. И, как написал в письме его родным - командир роты, Карим был посмертно представлен к ордену Боевого Красного Знамени.
Теперь Адолат-ата винит себя в его смерти, считая, что не должен был оберегать его от фронта. Он сильно сдал в последнее время, но держится - ведь ему теперь нужно кормить и семью сына. А как придет к нам во времянку, то все шепчет: "От судьбы не уйдешь. Кисмет".
Битва на Курской дуге вступила в решающую стадию и приближалось время нашей бригаде выступать на фронт. Мы все это чувствовали и меня впервые стали посещать мысли, что же готовит мне судьба. Останусь ли я в живых? И все же главной была мысль: "Только бы не струсить в бою и не опозориться на глазах у бойцов своего отделения".
Политзанятия и коллективные беседы с политруком роты меня не успокаивали и не снимали неожиданно возникшего напряжения. Как-то мне все эти политбеседы казались необходимою, но обыденной формальностью. А одни и те же, часто повторяемые, лозунги и призывы - пролетали мимо не застревая в сознании и не проникая в душу.
Видно не один я стал с тревогой задумываться о ближайшем фронтовом будущем и наш сержант это заметил. Как-то в личное время перед отбоем он подошел к бойцам отделения в курилку. Я не курил и не собирался приобретать эту привычку, так как видел, что в армии от нее больше вреда, чем пользы. Свою пайку махры я менял у каптера роты на американскую свиную тушенку "второй фронт". Но с ребятами в курилке частенько сидел, чтобы послушать рассказы товарищей о гражданской жизни или о военных случаях. Фронтовики все время вспоминали смешные эпизоды фронтовой жизни или что-нибудь исключительно героическое. О прозе войны, они рассказывать не любили.
Сержант Столяренко служивший в РККА с сорокового года, свой первый бой принял зимой 1941 года под Москвой. Был дважды ранен и награжден орденом Красной Звезды, поэтому его все слушали очень внимательно и старослужащие фронтовики, и мы - новобранцы. А начал он неожиданно:
- Самое страшное на фронте это... вши, - выдал он под смех фронтовиков и наше полное обалдение.
- Не удивляйтесь, ведь не зря фронтовики прозвали их "автоматчиками". На передовой не побанишься и постирушку не устроишь, а эти твари замучивают в вусмерть.
Я, как наверное и мои товарищи, подумал: "Да ладно, если это самое страшное на фронте - то переживу как-нибудь и это, и все остальное". А сержант продолжил:
- Летом 1942 года мы отступали по Сальским степям. Выжженная степь - ровная, как стол и вражеские танки. Закрепиться на оборонительных рубежах можно было только отрыв траншеи полного профиля и капониры для противотанковых орудий. Но как только отбивались от танков, начинались бомбежки. Нас долбили лаптежники (Ю-87) и штукасы (Ю-88), а после опять шли танки.
Вторым номером на ПТР у меня был молодой парнишка, казах Куткен и бомбардировок он не переносил. Совсем терял себя от страха. Приходилось силой его удерживать в траншее, ведь если выскочил бы из нее, то только на верную смерть. А вот танков он не боялся вообще и прямо рвался подорвать его то ли связкой гранат, то ли зажечь бутылкой с зажигательной смесью. И опять мне приходилось удерживать его в стрелковой ячейке. Намучился, я с ним. Хорошо еще, что тогда приказ №227 (Ни шагу назад) не был зачитан в войсках, иначе он точно бы нарвался. Хотя, что этот приказ меняет для рядовых бойцов - мы и так подчиняемся приказам командиров.
А так в нашей роте, да какая там рота... все были свои и привыкли к причудам Куткена. В середине июля, к нам в роту прибыл лейтенант из дивизионной разведки, набирать пополнение и это чудо вызвалось добровольцем. Потом он мне сказал, что там меньше бомбить будут, так как разведка располагается во втором эшелоне. А ходить в поиски он не страшится ... там ведь не бомбят.
Это заявление вызвало ухмылки у наших бойцов, понюхавших пороха и не раз проделывавших проходы в минных полях для разведчиков.
- Ну и что с ним было дальше, вы знаете? - спросил я сержанта.
-Еще раз мы увиделись в госпитале, зимой 1943 года. Куткен был уже ефрейтором, на груди две медали, а по виду все такой же шебутной. Мы оба обрадовались встрече, как же полчане и живые. Спрашиваю его:
- Кутген ты, как, бомбежек все не переносишь?
- Все так же Первый, но терплю.
Сержант, замолчал и глубоко затянулся самокруткой из махры и газетной бумаги.
- У каждого есть свой страх, у каждого. Люди без страха - исключение и я таких не видел. Но зато видел очень многих, кто смог побороть свой страх так же, как я и ваши полчане фронтовики. Мы смогли победить страх, заложенный в нас природой и вы это тоже сумеете. Смотрите на своих повоевавших однополчан, они помогут вам и делом, и советом. Мы ведь делаем одну работу, а война это тяжелая работа. Мы все должны быть друг другу опорой. Сегодня он принял на себя тяжесть, завтра ты. Один боец - это ноль без палочки, а война мачеха строгая и подлая.
Нельзя сказать, что после этого разговора мои опасения ушли, но главное я понял: можно даже проявить страх, а вот поддаться ему - нельзя. А мне, сыну погибшего офицера, это должно быть просто немыслимо.
В первых числах сентября, нам с Анисимом дали увольнение в Воскресенск. После инструктажа у сержанта и тщательной проверки им нашего обмундирования, дежурный по части выдал нам увольнительные записки и посадил в попутные машины бригады, следующие в город.
В городе было пусто, его жители работали на фронт и находились на на своих рабочих местах. Даже в центре города попадались лишь редкие прохожие, а больше военные и патрули. Мы с Анисимом решили пойти на местную барахолку, прикупить что-нибудь и просто поглазеть на люд и товары. У нас с ним было денежное довольствие за три месяца, а на фронте деньги нам будут не особо нужны.
Расспросили о дороге на блошиный рынок проходившую мимо старушку и не доходя до барахолки квартала услышали при задушенный женский крик доносящийся из подворотни. Я среагировал первым и когда влетел в подворотню, сразу оценил обстановку - ежедневные натаскивания сержанта сыграли свою роль. Двое урок держали девушку за руки прижав ее к стене, а третий всю ее обшаривал, развлекаясь. Четвертого, успевшего развернуться и полезть в карман, который стоял чуть сзади и прикрывал остальную шпану - я просто снес ударом в прыжке двумя ногами. Тут же перекатился подальше от остальных троих и вскочил на ноги. Тем временем, Анисим вырубил бандита, обшаривающего девушку, ударом кирзача 45-го размера в промежность. Оставшиеся двое выхватили ножи, а мы сняли солдатские ремни и окончательно разобрались с бандой урок.
Пока Анисим успокаивал девушку, я подобрал валявшиеся ножи и быстренько ощупал бандитов лежащих в отключке. Оружия у них больше не было, а кошельки я забрал - вдруг какой-то из них отобран у девушки.Сомнений в том, что нужно делать ноги у обоих нас не было - потратить время увольнения на разборки в милиции нам не хотелось. Поэтому быстро покинули место происшествия и посчитали своим долгом проводить девушку домой. По дороге разговорились с ней, она была урожденной жительницей Воскресенска и всю свою жизнь прожила в этом районе. Надя знала всех, в этом окраинном районе и местных урок в частности. Была уверенна, что напавшая на нее шпана были не местными жителями и даже не городскими. Шестнадцатилетняя Надя еще училась в школе, жила с мамой и бабушкой в собственном деревенском домике. Мама работала на химкомбинате и имела продуктовую рабочую карточку, а они с бабушкой - карточку иждивенца и учащегося.
Отец пропал без вести в первые дни войны и пенсию за него они не получали. Мама надеялась, что он жив и не хлопотала о назначении пенсии, а пошла работать на химкомбинат. И вот теперь бандиты чуть было не отобрали у нее все карточки на продукты и боны на промышленные товары.
Я смотрел на ее худое и бледное девичье личико и думал, как бы они прожили без карточек, потерянных в начале месяца? А Анисим ничего не замечал вокруг и смотрел только на Надю. Я понял, что рабочий паренек с Урала пропал, утонул в этих огромных голубых глазах на худеньком, иконописном лице девушки.
Домик Нади, как и многие другие в войну (как и наша комнатка с мамой в Ташкенте) - был выражением чистой, аккуратной и откровенной нищеты. Нас, как воинов защитников посадили под образами из которых я узнал только икону Богоматери Утешение, Георгия Победоносца и простенькую икону Святителя Николая Чудотворца. На стол поставили угощение: лук и картошку в мундирах. Когда Анисим увидел это "богатство", то взглядом попросил меня выйти во двор, где мы провели чистку кошельков урок, изъяв из них деньги и добавив свои.
Дальше Анисим быстро пошел на барахолку, а я в избу - развлекать женщин рассказами о нелегкой и героической службе двух справных солдат штурмовой бригады. Когда пришел Анисим, с приличным пакетом продуктов, я уже устал придумывать тяготы военной службы и эпизоды героического труда двух выдающихся новобранцев. А потом пришла со смены мама Нади и мы посидели за сладким чаем... как дома. Но пора было возвращаться в часть и бабуля Нади, стоя у калитки, долго крестила нас на дальнюю путь-дорогу и кланялась, кланялась... не переставая. Мы конечно понимали, что она кланялась всему советскому воинству, но постарались чуть ли не бегом скрыться из ее поля зрения.
Анисим еще раз встретился с Надеждой, когда она пришла на КПП части и сержант отпустил его на полчаса. А седьмого сентября 1943 года, по тревоге, наш батальон погрузился в теплушки и мы первым эшелоном отбыли на фронт.
Бригада отправилась на юг, в Донбасс. К 20 сентября она в полном составе сосредоточилась юго-западнее Донецка и из РВГК поступила в распоряжение командующего Южным фронтом генерал-полковника Ф. И. Толбухина.
Глава 2. Шаг первый
Наконец-то нам дали приказ наступать,
Отбирать наши пяди и крохи...
В. Высоцкий
