Ливнев Макс
New member
История детдомовского мальчика.
Макака.
- Автор темы Ливнев Макс
- Дата начала
Ливнев Макс
New member
У окна детского дома стоял пятнадцатилетний мальчуган и тоскливо вглядывался в осеннюю ночную темноту. Отражение на стекле не слишком радовало, если не сказать, что злило. Паха был малого роста и худой. Многие удивлялись, видя мелкого шкета среди старшегруппников, а о его худобе ходили легенды. Однажды он, убегая от милиции, просочился сквозь ограду городской больницы, через которую не всякая уважающая себя собака пролезет. Директор Никодимыч шутливо предлагал отправить парня поработать экспонатом в какую-то кунцкамеру. Вообще-то Паха не обижался на приколы над собой. Он привык к такому отношению, понимая, что находится в самом низу иерархической пирамиды, если смотреть по силе. Мышцы на руках не радовали, зато ноги не подводили. Бегать Паха умел, и быстро. Возможно, что быстрее всех в детдоме. Благодаря такой способности он избегал многих, предназначенных ему, плюх. Так-то Паху в своей группе не особо доканывали, если не считать Комара — толстого губастого парня, которому нравилось издеваться над беззащитным мальцом ради потехи. Любому пацану хочется осознавать, что есть кто-то, кто хуже, слабее. Приходилось получать плюхи и от воспитателей. Это было настолько обыденно, что дети воспринимали битье как воспитательный процесс. Паха особо не боялся боли, но страшился унижений и насмешек.
В основном, самым страшным преступлением в детдоме считалось нарушение режима. Действовали порядки похлеще, чем в концлагере. Обосновывалось такое борьбой с распространением наркотиков и тем, что дети — тупые животные и не могут ни минуты жить без косяков. Постоянные построения для пересчета наличия, постоянные дежурства по кухне, или помещениям, работы вне территории. Свободное время просто так постоять у окна оставалось только между ужином и отбоем. Редко, но находили на паренька приступы уныния и хандры. В это время требовалось уединиться и поразмышлять, или просто помечтать о чем-нибудь.
Главной мечтой было, конечно, найти небезразличного человека, который бы взял к себе, избавив от кошмара нынешней жизни. Меньшей мечтой было просто подрасти, хотя бы немного, и стать нормальным пацаном. На худой конец, он мечтал просто уйти в другое место, как старшегруппники сваливали в училища с общагой — становились свободными птицами. С последним стало проблемно. Старше на год ребята ни один не ушел. Никодимыч не отпустил. Это даже самому тупому понятно, что за каждого воспитанника государство бабки отваливает. Вот только куда они потом пропадают? Кормят так, что чувствуешь постоянный голод. Вообще, дети приносят много денежек директорам таких учреждений, если правильный подход наладить. Кроме бюджетных, это спонсорские. Усыновление тоже небесплатно. То есть, те, кто хочет ребенка заиметь, платят в карман директору. Чем больше платят, тем меньше им организуют бумажных препонов. Еще один прибыльный бизнес — использование старшегруппников на различных работах. Бесплатно конечно. Одна из прежних директрис смогла таким образом себе трехэтажный коттедж отгрохать в пригороде.
Иногда случалось чудо. Приезжали спонсоры, какие-нибудь знаменитости или ищущие таланты. Одна такая певица местной филармонии вот так увезла Ритку Сидорову, объявив, что у нее есть какой-то там голос. Детский футбольный тренер подыскивал спортивно одаренных детей. Правда, там требовались с семи до двенадцати лет. Пашке было уже тринадцать тогда, но выглядел на девять-десять. Тренеру он вроде как понравился, пока не был обнаружен подлог. Пашка тогда горевал жутко.
Отражение в стекле злорадно добивало неприятными подробностями. Видимо, когда Бог его создавал, то перепил какого-то божественного пива и наградил несчастного паренька сильно торчащими ушами. А если учесть тощую и вытянутую моську, то получался образ неизвестного науке кошмарного зверя. Понятно, что с такой внешностью нечего даже было мечтать завести хоть какую-нибудь завалящую девчонку. Дополнял Пахины горести его голос. Он был какой-то дрожащий, рыдающий. Чего-то там не до конца смыкалось в горле. Парнишка по возможности старался говорить меньше и глуше. Из-за внешности и голоса Паха получил обидное прозвище — Макака-Ревун. Со временем, вторая частичка кликухи отлетела, и осталось только Макака.
— Эй, Макака, чего ты тут трешься? — неожиданно нарисовался Комар — толстый парень с неприятной привычкой появляться внезапно, и по делу и без дела донимать Паху. Комар — прозвище хоть и от фамилии, но точно соответствовало сути этого парня.
— Этот должен приехать… Как его… Вадим Сергеевич, — нашелся Паха.
— Хочешь новую игрушку у него выпросить? — Комар скривил в усмешке лицо.
— Комар, а правда, что Вадим Сергеевич работает тренером по футболу? — неожиданно спросил Макака.
— С чего ты так решил? — поинтересовался Комар, не успев придумать свои обычные подколки.
— Кошак сказал.
— Врет твой Кошак.
Кошак — это воспитатель их группы Константин Александрович. Мужчина еще молодой, из бывших детдомовских.
Макака бодро поскакал по лестничному переходу на первый этаж, радуясь, что избежал неприятных последствий общения с придурком. Кстати, надо было узнать у Кошака насчет времени приезда футбольной знаменитости. Кошак и другие воспитатели сейчас ужинали в столовой. Для них было отдельное время и отдельное меню, не такое, как у воспитанников. Подождав, пока Кошак наестся и выйдет из пищеблока, Макака пристал к нему с вопросами: — Константин Александрович, а Вадим Сергеевич приедет?
Кошак удивленно взглянул на парнишку и произнес: — Значит, так, ушастый. Метнешься кабанчиком в ночной за парой, нет, четырьмя Миллера. Принесешь в комнату и тогда задаешь свои тупые вопросы.
Бегать Макака мог быстро, метеором. Кошак не успел добраться до комнаты отдыха, как был настигнут тощей молнией.
— Ну, ты прям Писториус, только без пружин, — восхищенно заметил Кошак.
Комната отдыха — святая святых. Вход воспитанникам туда был настрого запрещен без разрешения воспитателя. Чего там только не было: самая современная аудио и видеотехника, классная мебель, даже массажное кресло. Кошак завел паренька в комнату и развалился на диване, кивнув на кресло. Макака аккуратно открыл одну из бутылок и подал воспитателю.
— Какая ворона тебе начирикала, что приедет Вадим Сергеевич? — Кошак уставился на тощего паренька своими круглыми глазами.
— Вы же сами говорили… — разочарованно прорыдал Макака.
— Не помню такого, чтобы я тебе об этом докладывал. Не надо свои огромные локаторы расставлять там, где не просят. Тебе какое к нему дело?
— Он же тренер по футболу…
— А, все понятно, — Кошак заливисто заржал, чуть не подавившись пивом.
Между приступами смеха он выдавил: — Олигарх…, депутат областной думы бросит все дела, и приедет в детдом тренировать ушастых… Я щас умру от смеха!
— Вы же говорили, что он — тренер по футболу, — горестно пробормотал Макака.
Кошак успокоившись, ответил: — Я рассказал Никодимычу, что этот Вадим Сергеевич когда-то тренировал команду футболистов масложирового завода, еще при Совдепии. Это было тыщу лет назад. Ты тогда еще сперматозоидом резвился у папки в яйцах.
Макака потащился на свой этаж. Скоро должно быть построение, потом умывальня и спать.
Детдом состоял из двух основных зданий и нескольких одноэтажных хозяйственных построек. Старое трехэтажное здание было построено еще до революции, в нем раньше располагались казармы. Новое, шестиэтажное, было построено в сталинское время именно для содержания детей-сирот. Детдом располагался на окраине областной столицы на берегу речки. За речкой виднелись поля, темнел лес. С другой стороны располагались городские кварталы. Город был старинный, красивый. Неподалеку белело здание городской школы. У Макаки там остались друзья — городские пацаны, с кем он раньше играл в футбол на пустыре за зданием. Раньше, это когда детдомовские ходили в городскую школу. Это было золотое время до Никодимыча. В детдоме с советских времен существовала своя школа, были классы, лабораторные кабинеты, библиотека. Потом, в начале нулевых городские власти решили сэкономить и распустили школу, сократив учителей и всех школьных работников. Детей перевели в ту соседнюю школу. С того момента, как детдомовские стали учиться там, родители городских начали забрасывать петициями органы власти, считая, что их дети от такого контакта научатся колоться и ругаться матом. Два года продержались там детдомовские. Макаку заметил учитель физкультуры и показал разные записи футбольных матчей, игру известных футболистов. Паха тогда серьезно увлекся футболом. У него появились настоящие друзья из городских, которым тоже нравилось попинать мяч. Его одногруппники стали тогда нормально к нему относиться.
Через два года было решено вернуть обратно школу в здание детдома, а директором назначили того же Никодимыча по совместительству. Уж тут тот развернулся и оприходовал образовательный фонд по-своему. На должности учителей были назначены воспитатели и родственники Никодимыча, непонятно как прошедшие аттестацию. Обучение сводилось к чтению книжек из библиотеки, или вообще отменялись из-за хронического выпивона новых учителей. Некоторые предметы все же велись нормальными учителями из нормальных школ. Похоже, что директор не совсем страх потерял. Была химия, русский и литература, английский. Воспитатели жестко отслеживали знания детей и наказывали за плохие отметки.
Для Макаки произошедшее стало трагедией. Он стал часто убегать к своим друзьям, нарушая режим. Физрук и директор городской школы приходили хлопотать за Паху. Но, что-то пошло не так. Никодимыча словно какая-то муха укусила. Он разругался с гостями и, вдобавок, вообще запретил футбол на территории детдома: играть, смотреть по телику. Макаке тогда пришлось несладко. Пацаны, любящие футбол, его возненавидели. Парень несколько дней отлеживался в санитарной комнате. С того момента с Макака стал изгоем. Никто с ним не общался, если не считать обидных жестов, тычков и плюх.
Ребята смотрели по телику передачу «Найди меня», оживленно обсуждая негра-метиса, родившегося в России, и которому подфартило отыскать своего отца-африканца. Комар, заметив Макаку, пустил в ход свои подколки: — Передали, что твоего папашку нашли в джунглях в стае шимпанзе…
Ребята привычно похихикали над шуткой, а Комар отвлекся на следующий сюжет и потерял интерес к изгою.
Макака прилег на кровать и задумался. Вспомнился разговор с Кошаком. Внезапно в голову пришла одна интересная мысль. Он даже подскочил на кровати: — А что, если собрать команду и попросить Вадима Сергеевича взять ее под свою опеку? Никодимыч его уважает, побоится отказать. Деньги тоже не помешали бы. Вон, бутсы надо нормальные купить. В туфлях не наиграешься, — Паха взглянул на свои боты, которые готовились спеть лебединую песню. Странно, ему показалось на мгновение, что на его ногах надеты футбольные бутсы.
Пролетела неделя-другая. Как-то раз у ворот главного корпуса остановилась серебристая беха. Спешно выскочивший шофер предупредительно помог вылезти с заднего сидения худощавому и седоватому мужчине и молодой женщине в зеленом плаще. Костистое рыбье лицо мужчины скалилось хищной улыбкой. Женщина отличалась неземной красотой. Казалось, что ожила одна из моделей с обложки модных журналов. Увидев гуляющего неподалеку Макаку, мужчина позвал его:
— Эй, мальчик! Иван Никодимович у себя?
Дождавшись подтверждающего кивка паренька, мужчина продолжил:
— Будь добр, проводи эту милую даму до вашего директора. И передай ему, что Вадим Сергеевич очень спешит и не может сегодня с ним встретиться.
Проговорив все это и сверкнув белоснежной улыбкой, мужчина запрыгнул в машину и умчался. Паха огорченно застыл, поняв, кто с ним повстречался и что он опять лоханулся.
— …Ну, давай знакомиться. Меня зовут Елена Дмитриевна, — отвлек Макаку мелодичный голос женщины.
Он обернулся и попал под удар ослепительно красивых глаз. Словно, неведомые лучи пронизали мальчишку насквозь. Он даже на какое-то время разучился дышать.
— Почему ты молчишь? Или у тебя нет имени? Тогда я буду тебя звать Ушастиком! — мягко подшучивала женщина.
— Не…, я Кака… Мака… Короче, Пашка, — с трудом прорыдал Макака.
— Ушастик Пашка! — пропела Елена Дмитриевна, улыбаясь.
Услышав это, Макаке захотелось запрыгать от восторга. Он был даже согласен, чтобы его назвали «Засранец Пашка», или еще каким-либо обидным определением. Лишь бы такое произносила эта красивая женщина.
Они шли самым длинным, который только можно придумать, путем до кабинета директора. Пашке казалось, что красота этой женщины, звук ее шагов, неземной аромат ее парфюма излучается на него, окутывает его облаком, отчего ноги деревенеют, дыхание поминутно перехватывает, сердце бешено рвется из груди. К счастью, женщина молчала, думая о чем-то своем. В коридорах здания воспитанники останавливались и замирали, жадно разглядывая живописную парочку. Женщина привычно не замечала устремленные на нее взгляды, а Пашка гордо и радостно нес свою сопричастность красоте. У двери Никодимыча пришлось закончить дефиле. Макака постучал и многозначительно просунулся в кабинет.
— Иван Никодимыч, тут я привел Елену Дмитриевну от Вадима Сергеевича. Сам он не может с вами встретиться, — торжественно сказал он и распахнул по шире дверь, чтобы пропустить женщину.
Директор вскочил и заквакал, изображая радость от визита. Заметив, что Макака продолжает стоять в дверях, возмущенно замахал на него руками. Пашка прикрыл дверь и отошел к окну.
— Эта птичка не для тебя… — Комар возник словно ниоткуда и как всегда не вовремя.
Макака промолчал, скорее из-за спазмов в горле. Комар пристально, изучающе смотрел на него, ожидая реакции. Не дождавшись, продолжил:
— Она шпилится с тем олигархом, который закорешился с Никодимычем…
В следующее мгновение Комар отлетел к стенке, держась за лицо. Макака сам не ожидал такого. Ноги напряглись и сделали подскок, а рука резко выбросилась вперед и отправила верзилу в нокдаун. Прежде чем Комар очухался, дверь открылась и высунулся Никодимыч:
— Чего тут Комаров разлегся? Брыкин дуй пулей к воспитателям. Общее собрание через час.
Спальни мальчишек и девчонок располагались на разных этажах. У входа в спальни дежурили старшие, в обязанности которых вменялось недопуск лиц противоположного пола в спальни, ну и всякое по мелочи, типа контроля за чистотой, порядком и прочей ерундой. Макаке меньше всего хотелось идти на этажи девчонок. В целом, девчонки нормально к нему относились, но были и такие особы, которые его не переваривали. И было за что.
Было дело, когда Макаку глубокой ночью старшие притащили в женскую спальню, предварительно напоив компотом со снотворным. Они подложили мальца в постель самой толстой во всем детдоме девчонки Марфы. Та не только не проснулась, но к утру успела обхватить сонного ушастика в объятия, будто мягкую игрушку, усилив эффект розыгрыша. Побудка в женской спальне записывалась сразу на несколько трубок. Сложно представить себе то состояние, в котором пребывала Марфа, когда, проснувшись, обнаружила в своих объятиях тощего пацана в трусах. Над этим случаем смеялись месяц, если не больше.
В другой раз, вернувшись из города, где выполнял поручения директора, Макака узнал от дежурного о помывке его группы. Макака доверился инфе и помчался в банное помещение, располагавшееся в отдельном одноэтажном здании в глубине двора. В раздевалке уже никого не было. Все уже мылись. Найдя свободную тумбочку, Макака неторопливо начал раздеваться. И когда он стал спускать трусы, неожиданно вошли голые девчонки. После непродолжительной немой сцены наступила стадия душераздирающего визга и гонок за тощим пацаном в трусах. Весь исцарапанный, в одних трусах, Макака выскочил на улицу, где его встретили гогочущие парни. Особенно бесновалась толстая Марфа. Как все толстые и некрасивые девчонки, она жутко комплексовала, считая, что все пытаются над ней поиздеваться. Из-за случайных косяков Макаки, она считала его главным врагом.
Как назло, дежурила именно она. С ней стояли две ее подружки.
— Смотрите, девки, мой любовничек пожаловал. Щас насиловать начнет, — ее круглое как блин лицо исполнилось гримасой сладострастия.
— Привет, девчонки…, и ты, Марфа! — Макака галантно потряс лапкой, — Я по делу. Издевки потом. Ладно? Передайте своим воспитателям, что через час будет собрание в актовом зале. Никодимыч приказал.
Девчонки такое поведение оценили и зашикали на неунимающуюся толстуху, чмокающую губами, изображая поцелуи.
До убегающего ушастика донеслись обрывки фраз:
— Он чего-то на себя не похож…
— Девки! Нашу обезьянку подменили…
Макака решил продинамить эту тупую и нудную тусню, хотя за это следовали жуткие наказания в виде многодневных работ на кухне, или мытье полов в туалете. К тому же парень немного подтрухивал от неизбежной, как время года, встречи со своим извечным врагом и огрести на этот раз по полной программе. Надо заметить, что особых плюх Макака не изведывал, благодаря способности избегать острые углы. Ушастик собрался пробраться через тайный лаз и перебиться до вечера с городскими. Однако, на крыльце был пойман завхозом Игорем Ильичем по кличке Когочего и послан в магазин покупать электропроводку. Видимо, его фортуна сегодня ушла в отгул.
— Тебя только за смертью посылать! — разорался завхоз, встретив парнишку на пороге своего кабинета, — Собрание вот-вот начнется…
Макака не успел отойти от кабинета и пары шагов, как увидел Комара. Он обреченно направил свои кости навстречу.
— Слышь, Макака, это… давай про то, что седня было — молчок? — примирительно произнес толстяк, изобразив рукой на губах зиппер.
Макака шумно сглотнул от неожиданности и кивнул. Комар продолжал:
— Та сеньорина, что тебе понравилась, будет щас выступать на собрании. А у тебя, тощака, вкус имеется!
Он говорил подхихикивая и подтаскивая Макаку по направлению к актовому залу.
— А она действительно встречается с этим олигархом? — поинтересовался ушастый.
— Я тебе уже говорил. Она в принципе ничего. Только, старовата для тебя, — авторитетно заявил Комар.
— Да, ладно. Она может поговорить с Вадимом Сергеевичем насчет одного дела, — Макака попытался развеять все домыслы и подозрения о себе, немного все же покривив душой. Ему нравилось думать о ней.
В актовом зале все было помпезно, словно намечалась коммунистическая вечеринка. Стояли помпезные белые колонны с лепниной, висел занавес из помпезной красной ткани. На деревянной сцене с одного края притулился раздолбанный рояль, с другого края стояла деревянная трибунка, выкрашенная в коричнево-туалетный цвет. Цвета каки, как говаривал хохмач Кошак. Посреди всего этого великолепия размещался стол, накрытый зеленым сукном и пустым графином. Собрание началось с выступления директора. Никодимыч являл собой образ колхозного председателя из старых советских фильмов: грубые черты лица, лысина, хитрый и простецкий взгляд, вечно засаленный пиджак в полоску. К всеобщему несчастью, он считал себя великим педагогом и норовил при каждом удобном случае прочитать лекцию на темы морали. Эти лекции могли длиться по нескольку часов. Зная такую особенность, дети и персонал тайно притаскивали с собой игрушки, книги, кроссворды, попкорн и прочее, что отвлечет от заунывного зудения Никодимыча. Этот процесс напоминал сверление больного зуба тупым буром у плохого дантиста.
Теперь, кроме директора, за столом сидела Елена Дмитриевна с гордо приподнятой головой. Макака готов был простить сейчас Никодимычу любые звуковые вибрации, лишь бы эта женщина как можно дольше сидела вот так просто за столом.
Раздался дребезжащий голос Никодимыча. Он представил собранию гостью. Выяснилось, что она является советником мэра города по культуре и помощницей Ладынина Вадима Сергеевича. Позже она еще рассказала о себе, что работает еще и в музыкальной школе. Непривычно было слышать в этом зале вместо мерного зудения тысяч кровососущих, что напоминал голос директора, приятный бархатный голос работника культуры. Елена Дмитриевна передала приветствие от олигарха и извинения, что он лично не может присутствовать при этом событии. Какое событие — выяснилось позже. Детдом получил в подарок комплект зимней одежды разных размеров, силовой тренажер, штук десять коробок с компами и прочей оргтехникой. Никто не сомневался, что все эти подарки рассосутся по квартирам директора и его приближенных, поэтому отреагировали без особого энтузиазма. Эту же судьбу ожидал и денежный перевод от Сергеевича на триста тысяч. Сделав небольшую паузу, Елена Дмитриевна объявила, что по согласованию с городскими властями приглашает воспитанников обучаться культуре в школе искусств. Но, только по желанию и в свободное от основной учебы время. Это значит, что в выходные и по вечерам. Специально будут организованы классы общей подготовки. Один из классов обещала вести сама. Девчонки завизжали, а женщина попросила всех успокоиться и подготовить списки желающих. Парни никак не отреагировали. Издавно считалось, что в школу искусств ходят только гламурные, или по-старому — голубые. Пока старшие девчонки организовывали список, Елена Дмитриевна озвучила еще одну новость. Как выяснилось, самую важную. Олигарх Ладынин собрался выдвинуться в Государственную Думу. Сироты ему понадобились для рекламной компании. Каждому воспитаннику придется походить по улицам и поприставать к прохожим с просьбой проголосовать за него. Еще потребуется развесить сотни тысяч листовок, описывающих его высокие моральные подвиги во имя детей-сирот.
Девчонок записалось много. Елена Дмитриевна рассказала еще немного о школе искусств, пока готовился список желающих. Получив, она внимательно его просмотрела и подняла лицо:
— Я не вижу здесь мальчиков. Ребятки, почему вы не хотите приобщиться к прекрасному? Давайте, смелее!
Она взглянула прямо на ушастика. Ее прекрасные изумрудные глаза смотрели с невероятной теплотой. Макака поднял руку. Все вокруг зашушукались, раздались смешки. Комар зашипел:
— Макака, ты чего? Садись, не позорь нашу группу!
— Чего тебе, Брыкин? — недовольно спросил Никодимыч.
— Я хочу тоже записаться в школу искусств! — послышался дрожащий голос Макаки.
В основном, самым страшным преступлением в детдоме считалось нарушение режима. Действовали порядки похлеще, чем в концлагере. Обосновывалось такое борьбой с распространением наркотиков и тем, что дети — тупые животные и не могут ни минуты жить без косяков. Постоянные построения для пересчета наличия, постоянные дежурства по кухне, или помещениям, работы вне территории. Свободное время просто так постоять у окна оставалось только между ужином и отбоем. Редко, но находили на паренька приступы уныния и хандры. В это время требовалось уединиться и поразмышлять, или просто помечтать о чем-нибудь.
Главной мечтой было, конечно, найти небезразличного человека, который бы взял к себе, избавив от кошмара нынешней жизни. Меньшей мечтой было просто подрасти, хотя бы немного, и стать нормальным пацаном. На худой конец, он мечтал просто уйти в другое место, как старшегруппники сваливали в училища с общагой — становились свободными птицами. С последним стало проблемно. Старше на год ребята ни один не ушел. Никодимыч не отпустил. Это даже самому тупому понятно, что за каждого воспитанника государство бабки отваливает. Вот только куда они потом пропадают? Кормят так, что чувствуешь постоянный голод. Вообще, дети приносят много денежек директорам таких учреждений, если правильный подход наладить. Кроме бюджетных, это спонсорские. Усыновление тоже небесплатно. То есть, те, кто хочет ребенка заиметь, платят в карман директору. Чем больше платят, тем меньше им организуют бумажных препонов. Еще один прибыльный бизнес — использование старшегруппников на различных работах. Бесплатно конечно. Одна из прежних директрис смогла таким образом себе трехэтажный коттедж отгрохать в пригороде.
Иногда случалось чудо. Приезжали спонсоры, какие-нибудь знаменитости или ищущие таланты. Одна такая певица местной филармонии вот так увезла Ритку Сидорову, объявив, что у нее есть какой-то там голос. Детский футбольный тренер подыскивал спортивно одаренных детей. Правда, там требовались с семи до двенадцати лет. Пашке было уже тринадцать тогда, но выглядел на девять-десять. Тренеру он вроде как понравился, пока не был обнаружен подлог. Пашка тогда горевал жутко.
Отражение в стекле злорадно добивало неприятными подробностями. Видимо, когда Бог его создавал, то перепил какого-то божественного пива и наградил несчастного паренька сильно торчащими ушами. А если учесть тощую и вытянутую моську, то получался образ неизвестного науке кошмарного зверя. Понятно, что с такой внешностью нечего даже было мечтать завести хоть какую-нибудь завалящую девчонку. Дополнял Пахины горести его голос. Он был какой-то дрожащий, рыдающий. Чего-то там не до конца смыкалось в горле. Парнишка по возможности старался говорить меньше и глуше. Из-за внешности и голоса Паха получил обидное прозвище — Макака-Ревун. Со временем, вторая частичка кликухи отлетела, и осталось только Макака.
— Эй, Макака, чего ты тут трешься? — неожиданно нарисовался Комар — толстый парень с неприятной привычкой появляться внезапно, и по делу и без дела донимать Паху. Комар — прозвище хоть и от фамилии, но точно соответствовало сути этого парня.
— Этот должен приехать… Как его… Вадим Сергеевич, — нашелся Паха.
— Хочешь новую игрушку у него выпросить? — Комар скривил в усмешке лицо.
— Комар, а правда, что Вадим Сергеевич работает тренером по футболу? — неожиданно спросил Макака.
— С чего ты так решил? — поинтересовался Комар, не успев придумать свои обычные подколки.
— Кошак сказал.
— Врет твой Кошак.
Кошак — это воспитатель их группы Константин Александрович. Мужчина еще молодой, из бывших детдомовских.
Макака бодро поскакал по лестничному переходу на первый этаж, радуясь, что избежал неприятных последствий общения с придурком. Кстати, надо было узнать у Кошака насчет времени приезда футбольной знаменитости. Кошак и другие воспитатели сейчас ужинали в столовой. Для них было отдельное время и отдельное меню, не такое, как у воспитанников. Подождав, пока Кошак наестся и выйдет из пищеблока, Макака пристал к нему с вопросами: — Константин Александрович, а Вадим Сергеевич приедет?
Кошак удивленно взглянул на парнишку и произнес: — Значит, так, ушастый. Метнешься кабанчиком в ночной за парой, нет, четырьмя Миллера. Принесешь в комнату и тогда задаешь свои тупые вопросы.
Бегать Макака мог быстро, метеором. Кошак не успел добраться до комнаты отдыха, как был настигнут тощей молнией.
— Ну, ты прям Писториус, только без пружин, — восхищенно заметил Кошак.
Комната отдыха — святая святых. Вход воспитанникам туда был настрого запрещен без разрешения воспитателя. Чего там только не было: самая современная аудио и видеотехника, классная мебель, даже массажное кресло. Кошак завел паренька в комнату и развалился на диване, кивнув на кресло. Макака аккуратно открыл одну из бутылок и подал воспитателю.
— Какая ворона тебе начирикала, что приедет Вадим Сергеевич? — Кошак уставился на тощего паренька своими круглыми глазами.
— Вы же сами говорили… — разочарованно прорыдал Макака.
— Не помню такого, чтобы я тебе об этом докладывал. Не надо свои огромные локаторы расставлять там, где не просят. Тебе какое к нему дело?
— Он же тренер по футболу…
— А, все понятно, — Кошак заливисто заржал, чуть не подавившись пивом.
Между приступами смеха он выдавил: — Олигарх…, депутат областной думы бросит все дела, и приедет в детдом тренировать ушастых… Я щас умру от смеха!
— Вы же говорили, что он — тренер по футболу, — горестно пробормотал Макака.
Кошак успокоившись, ответил: — Я рассказал Никодимычу, что этот Вадим Сергеевич когда-то тренировал команду футболистов масложирового завода, еще при Совдепии. Это было тыщу лет назад. Ты тогда еще сперматозоидом резвился у папки в яйцах.
Макака потащился на свой этаж. Скоро должно быть построение, потом умывальня и спать.
Детдом состоял из двух основных зданий и нескольких одноэтажных хозяйственных построек. Старое трехэтажное здание было построено еще до революции, в нем раньше располагались казармы. Новое, шестиэтажное, было построено в сталинское время именно для содержания детей-сирот. Детдом располагался на окраине областной столицы на берегу речки. За речкой виднелись поля, темнел лес. С другой стороны располагались городские кварталы. Город был старинный, красивый. Неподалеку белело здание городской школы. У Макаки там остались друзья — городские пацаны, с кем он раньше играл в футбол на пустыре за зданием. Раньше, это когда детдомовские ходили в городскую школу. Это было золотое время до Никодимыча. В детдоме с советских времен существовала своя школа, были классы, лабораторные кабинеты, библиотека. Потом, в начале нулевых городские власти решили сэкономить и распустили школу, сократив учителей и всех школьных работников. Детей перевели в ту соседнюю школу. С того момента, как детдомовские стали учиться там, родители городских начали забрасывать петициями органы власти, считая, что их дети от такого контакта научатся колоться и ругаться матом. Два года продержались там детдомовские. Макаку заметил учитель физкультуры и показал разные записи футбольных матчей, игру известных футболистов. Паха тогда серьезно увлекся футболом. У него появились настоящие друзья из городских, которым тоже нравилось попинать мяч. Его одногруппники стали тогда нормально к нему относиться.
Через два года было решено вернуть обратно школу в здание детдома, а директором назначили того же Никодимыча по совместительству. Уж тут тот развернулся и оприходовал образовательный фонд по-своему. На должности учителей были назначены воспитатели и родственники Никодимыча, непонятно как прошедшие аттестацию. Обучение сводилось к чтению книжек из библиотеки, или вообще отменялись из-за хронического выпивона новых учителей. Некоторые предметы все же велись нормальными учителями из нормальных школ. Похоже, что директор не совсем страх потерял. Была химия, русский и литература, английский. Воспитатели жестко отслеживали знания детей и наказывали за плохие отметки.
Для Макаки произошедшее стало трагедией. Он стал часто убегать к своим друзьям, нарушая режим. Физрук и директор городской школы приходили хлопотать за Паху. Но, что-то пошло не так. Никодимыча словно какая-то муха укусила. Он разругался с гостями и, вдобавок, вообще запретил футбол на территории детдома: играть, смотреть по телику. Макаке тогда пришлось несладко. Пацаны, любящие футбол, его возненавидели. Парень несколько дней отлеживался в санитарной комнате. С того момента с Макака стал изгоем. Никто с ним не общался, если не считать обидных жестов, тычков и плюх.
Ребята смотрели по телику передачу «Найди меня», оживленно обсуждая негра-метиса, родившегося в России, и которому подфартило отыскать своего отца-африканца. Комар, заметив Макаку, пустил в ход свои подколки: — Передали, что твоего папашку нашли в джунглях в стае шимпанзе…
Ребята привычно похихикали над шуткой, а Комар отвлекся на следующий сюжет и потерял интерес к изгою.
Макака прилег на кровать и задумался. Вспомнился разговор с Кошаком. Внезапно в голову пришла одна интересная мысль. Он даже подскочил на кровати: — А что, если собрать команду и попросить Вадима Сергеевича взять ее под свою опеку? Никодимыч его уважает, побоится отказать. Деньги тоже не помешали бы. Вон, бутсы надо нормальные купить. В туфлях не наиграешься, — Паха взглянул на свои боты, которые готовились спеть лебединую песню. Странно, ему показалось на мгновение, что на его ногах надеты футбольные бутсы.
Пролетела неделя-другая. Как-то раз у ворот главного корпуса остановилась серебристая беха. Спешно выскочивший шофер предупредительно помог вылезти с заднего сидения худощавому и седоватому мужчине и молодой женщине в зеленом плаще. Костистое рыбье лицо мужчины скалилось хищной улыбкой. Женщина отличалась неземной красотой. Казалось, что ожила одна из моделей с обложки модных журналов. Увидев гуляющего неподалеку Макаку, мужчина позвал его:
— Эй, мальчик! Иван Никодимович у себя?
Дождавшись подтверждающего кивка паренька, мужчина продолжил:
— Будь добр, проводи эту милую даму до вашего директора. И передай ему, что Вадим Сергеевич очень спешит и не может сегодня с ним встретиться.
Проговорив все это и сверкнув белоснежной улыбкой, мужчина запрыгнул в машину и умчался. Паха огорченно застыл, поняв, кто с ним повстречался и что он опять лоханулся.
— …Ну, давай знакомиться. Меня зовут Елена Дмитриевна, — отвлек Макаку мелодичный голос женщины.
Он обернулся и попал под удар ослепительно красивых глаз. Словно, неведомые лучи пронизали мальчишку насквозь. Он даже на какое-то время разучился дышать.
— Почему ты молчишь? Или у тебя нет имени? Тогда я буду тебя звать Ушастиком! — мягко подшучивала женщина.
— Не…, я Кака… Мака… Короче, Пашка, — с трудом прорыдал Макака.
— Ушастик Пашка! — пропела Елена Дмитриевна, улыбаясь.
Услышав это, Макаке захотелось запрыгать от восторга. Он был даже согласен, чтобы его назвали «Засранец Пашка», или еще каким-либо обидным определением. Лишь бы такое произносила эта красивая женщина.
Они шли самым длинным, который только можно придумать, путем до кабинета директора. Пашке казалось, что красота этой женщины, звук ее шагов, неземной аромат ее парфюма излучается на него, окутывает его облаком, отчего ноги деревенеют, дыхание поминутно перехватывает, сердце бешено рвется из груди. К счастью, женщина молчала, думая о чем-то своем. В коридорах здания воспитанники останавливались и замирали, жадно разглядывая живописную парочку. Женщина привычно не замечала устремленные на нее взгляды, а Пашка гордо и радостно нес свою сопричастность красоте. У двери Никодимыча пришлось закончить дефиле. Макака постучал и многозначительно просунулся в кабинет.
— Иван Никодимыч, тут я привел Елену Дмитриевну от Вадима Сергеевича. Сам он не может с вами встретиться, — торжественно сказал он и распахнул по шире дверь, чтобы пропустить женщину.
Директор вскочил и заквакал, изображая радость от визита. Заметив, что Макака продолжает стоять в дверях, возмущенно замахал на него руками. Пашка прикрыл дверь и отошел к окну.
— Эта птичка не для тебя… — Комар возник словно ниоткуда и как всегда не вовремя.
Макака промолчал, скорее из-за спазмов в горле. Комар пристально, изучающе смотрел на него, ожидая реакции. Не дождавшись, продолжил:
— Она шпилится с тем олигархом, который закорешился с Никодимычем…
В следующее мгновение Комар отлетел к стенке, держась за лицо. Макака сам не ожидал такого. Ноги напряглись и сделали подскок, а рука резко выбросилась вперед и отправила верзилу в нокдаун. Прежде чем Комар очухался, дверь открылась и высунулся Никодимыч:
— Чего тут Комаров разлегся? Брыкин дуй пулей к воспитателям. Общее собрание через час.
Спальни мальчишек и девчонок располагались на разных этажах. У входа в спальни дежурили старшие, в обязанности которых вменялось недопуск лиц противоположного пола в спальни, ну и всякое по мелочи, типа контроля за чистотой, порядком и прочей ерундой. Макаке меньше всего хотелось идти на этажи девчонок. В целом, девчонки нормально к нему относились, но были и такие особы, которые его не переваривали. И было за что.
Было дело, когда Макаку глубокой ночью старшие притащили в женскую спальню, предварительно напоив компотом со снотворным. Они подложили мальца в постель самой толстой во всем детдоме девчонки Марфы. Та не только не проснулась, но к утру успела обхватить сонного ушастика в объятия, будто мягкую игрушку, усилив эффект розыгрыша. Побудка в женской спальне записывалась сразу на несколько трубок. Сложно представить себе то состояние, в котором пребывала Марфа, когда, проснувшись, обнаружила в своих объятиях тощего пацана в трусах. Над этим случаем смеялись месяц, если не больше.
В другой раз, вернувшись из города, где выполнял поручения директора, Макака узнал от дежурного о помывке его группы. Макака доверился инфе и помчался в банное помещение, располагавшееся в отдельном одноэтажном здании в глубине двора. В раздевалке уже никого не было. Все уже мылись. Найдя свободную тумбочку, Макака неторопливо начал раздеваться. И когда он стал спускать трусы, неожиданно вошли голые девчонки. После непродолжительной немой сцены наступила стадия душераздирающего визга и гонок за тощим пацаном в трусах. Весь исцарапанный, в одних трусах, Макака выскочил на улицу, где его встретили гогочущие парни. Особенно бесновалась толстая Марфа. Как все толстые и некрасивые девчонки, она жутко комплексовала, считая, что все пытаются над ней поиздеваться. Из-за случайных косяков Макаки, она считала его главным врагом.
Как назло, дежурила именно она. С ней стояли две ее подружки.
— Смотрите, девки, мой любовничек пожаловал. Щас насиловать начнет, — ее круглое как блин лицо исполнилось гримасой сладострастия.
— Привет, девчонки…, и ты, Марфа! — Макака галантно потряс лапкой, — Я по делу. Издевки потом. Ладно? Передайте своим воспитателям, что через час будет собрание в актовом зале. Никодимыч приказал.
Девчонки такое поведение оценили и зашикали на неунимающуюся толстуху, чмокающую губами, изображая поцелуи.
До убегающего ушастика донеслись обрывки фраз:
— Он чего-то на себя не похож…
— Девки! Нашу обезьянку подменили…
Макака решил продинамить эту тупую и нудную тусню, хотя за это следовали жуткие наказания в виде многодневных работ на кухне, или мытье полов в туалете. К тому же парень немного подтрухивал от неизбежной, как время года, встречи со своим извечным врагом и огрести на этот раз по полной программе. Надо заметить, что особых плюх Макака не изведывал, благодаря способности избегать острые углы. Ушастик собрался пробраться через тайный лаз и перебиться до вечера с городскими. Однако, на крыльце был пойман завхозом Игорем Ильичем по кличке Когочего и послан в магазин покупать электропроводку. Видимо, его фортуна сегодня ушла в отгул.
— Тебя только за смертью посылать! — разорался завхоз, встретив парнишку на пороге своего кабинета, — Собрание вот-вот начнется…
Макака не успел отойти от кабинета и пары шагов, как увидел Комара. Он обреченно направил свои кости навстречу.
— Слышь, Макака, это… давай про то, что седня было — молчок? — примирительно произнес толстяк, изобразив рукой на губах зиппер.
Макака шумно сглотнул от неожиданности и кивнул. Комар продолжал:
— Та сеньорина, что тебе понравилась, будет щас выступать на собрании. А у тебя, тощака, вкус имеется!
Он говорил подхихикивая и подтаскивая Макаку по направлению к актовому залу.
— А она действительно встречается с этим олигархом? — поинтересовался ушастый.
— Я тебе уже говорил. Она в принципе ничего. Только, старовата для тебя, — авторитетно заявил Комар.
— Да, ладно. Она может поговорить с Вадимом Сергеевичем насчет одного дела, — Макака попытался развеять все домыслы и подозрения о себе, немного все же покривив душой. Ему нравилось думать о ней.
В актовом зале все было помпезно, словно намечалась коммунистическая вечеринка. Стояли помпезные белые колонны с лепниной, висел занавес из помпезной красной ткани. На деревянной сцене с одного края притулился раздолбанный рояль, с другого края стояла деревянная трибунка, выкрашенная в коричнево-туалетный цвет. Цвета каки, как говаривал хохмач Кошак. Посреди всего этого великолепия размещался стол, накрытый зеленым сукном и пустым графином. Собрание началось с выступления директора. Никодимыч являл собой образ колхозного председателя из старых советских фильмов: грубые черты лица, лысина, хитрый и простецкий взгляд, вечно засаленный пиджак в полоску. К всеобщему несчастью, он считал себя великим педагогом и норовил при каждом удобном случае прочитать лекцию на темы морали. Эти лекции могли длиться по нескольку часов. Зная такую особенность, дети и персонал тайно притаскивали с собой игрушки, книги, кроссворды, попкорн и прочее, что отвлечет от заунывного зудения Никодимыча. Этот процесс напоминал сверление больного зуба тупым буром у плохого дантиста.
Теперь, кроме директора, за столом сидела Елена Дмитриевна с гордо приподнятой головой. Макака готов был простить сейчас Никодимычу любые звуковые вибрации, лишь бы эта женщина как можно дольше сидела вот так просто за столом.
Раздался дребезжащий голос Никодимыча. Он представил собранию гостью. Выяснилось, что она является советником мэра города по культуре и помощницей Ладынина Вадима Сергеевича. Позже она еще рассказала о себе, что работает еще и в музыкальной школе. Непривычно было слышать в этом зале вместо мерного зудения тысяч кровососущих, что напоминал голос директора, приятный бархатный голос работника культуры. Елена Дмитриевна передала приветствие от олигарха и извинения, что он лично не может присутствовать при этом событии. Какое событие — выяснилось позже. Детдом получил в подарок комплект зимней одежды разных размеров, силовой тренажер, штук десять коробок с компами и прочей оргтехникой. Никто не сомневался, что все эти подарки рассосутся по квартирам директора и его приближенных, поэтому отреагировали без особого энтузиазма. Эту же судьбу ожидал и денежный перевод от Сергеевича на триста тысяч. Сделав небольшую паузу, Елена Дмитриевна объявила, что по согласованию с городскими властями приглашает воспитанников обучаться культуре в школе искусств. Но, только по желанию и в свободное от основной учебы время. Это значит, что в выходные и по вечерам. Специально будут организованы классы общей подготовки. Один из классов обещала вести сама. Девчонки завизжали, а женщина попросила всех успокоиться и подготовить списки желающих. Парни никак не отреагировали. Издавно считалось, что в школу искусств ходят только гламурные, или по-старому — голубые. Пока старшие девчонки организовывали список, Елена Дмитриевна озвучила еще одну новость. Как выяснилось, самую важную. Олигарх Ладынин собрался выдвинуться в Государственную Думу. Сироты ему понадобились для рекламной компании. Каждому воспитаннику придется походить по улицам и поприставать к прохожим с просьбой проголосовать за него. Еще потребуется развесить сотни тысяч листовок, описывающих его высокие моральные подвиги во имя детей-сирот.
Девчонок записалось много. Елена Дмитриевна рассказала еще немного о школе искусств, пока готовился список желающих. Получив, она внимательно его просмотрела и подняла лицо:
— Я не вижу здесь мальчиков. Ребятки, почему вы не хотите приобщиться к прекрасному? Давайте, смелее!
Она взглянула прямо на ушастика. Ее прекрасные изумрудные глаза смотрели с невероятной теплотой. Макака поднял руку. Все вокруг зашушукались, раздались смешки. Комар зашипел:
— Макака, ты чего? Садись, не позорь нашу группу!
— Чего тебе, Брыкин? — недовольно спросил Никодимыч.
— Я хочу тоже записаться в школу искусств! — послышался дрожащий голос Макаки.
Ливнев Макс
New member
Макака и сам не ожидал от себя этой выходки. Отовсюду послышались смешки. Паха сидел спокойно, только уши семафорили о сильном смущении. Надо сказать, что Комар повел себя, как настоящий пацан. После окончания собрания, когда все стали расходиться по своим делам, некоторые ребята начали высказывать Макаке: — Эй, петушок, пошли ко мне в постельку… Пидорок…
Комар их осадил: — Заткнули свои хавальники, а то щас самих огламурю!
Вопреки опасениям Макаки, пацаны вскоре перестали подначивать его и даже стали лучше относиться. Позднее, выяснилось, что Комар всем наплел о чувствах Пахи к Елене Дмитриевне.
Школа искусств располагалась в центре города, в старинных кварталах. Следующий день был выходным. Утром после завтрака к крыльцу детдома подали маленький дряхлый автобусик. Девчонки забили его до отказа. Двух девчачьих воспитательниц, отряженных для контроля за командированными, повез на своем жигуленке Когочего. Макака с трудом смог уместиться на нижней ступеньке, почти оторвав рукав нарядной белой рубашки. Кроме этой досадной неприятности, ему пришлось быть зажатым между жирным телом Марфы, от которой почему-то несло тухлой рыбой, и дверью машины. Правильней сказать, что толстуха буквально сидела сверху всей своей толстой задницей на нем, а несчастный парень был вынужден напрягать все свои тощие мускулы изо всех сил. Когда автобус, наконец, поехал, Макака проклял все килограммы тела своего женского врага. Все торжество дня было непоправимо испорчено. Вдобавок, вместо Елены Дмитриевны перед воспитанниками с приветственным словом выступил директор школы искусств. Видимо, она была сильно загружена избирательной компанией своего босса.
Детей раскидали по трем классам. Макака попал в класс Нелли Викторовны — строгой седовласой старушки со старомодным калачиком на голове. Обучение началось с нотной грамоты. Им дали прослушать звучание различных инструментов, записи симфонических концертов. Макаке было откровенно скучно. Он с трудом сдерживался, чтобы не зевнуть и тем самым не обидеть музыкальную старушку. После трехчасовых занятий, детдомовцев вкусно накормили обедом и отвезли обратно. Макаке удалось просунуться почти до задней части автобуса. Но, это его не спасло. Хоть присутствие Марфы не ощущалось, девчонки оторвались на нем нехило. Они тискали его, терлись своими грудями, впивались в Макакину мордочку поцелуями, дергали за уши, лохматили волосы. Чьи-то шаловливые ручонки мяли ему тощий задок, лезли в причинное место, пользуясь тем, что его руки были зажаты. Бедный Паха охрип от мольб и ругательств. Нет, он был не против всех этих действий и поцелуев, но было бы неплохо, чтобы это делали не ради смеха.
Огромным счастьем ушастика стало выскочить из этого адского автобуса. Он взлетел по лестнице на свой этаж и с облегчением увидел такие привычные, такие родные лица одногруппников. Ребята же, увидев Макаку, устроили ржач. Оказалось, что девчонки успели превратить Пахину голову в шедевр сюрреализма. Тощее лицо ушастика было покрыто помадой поцелуев. Патлатую голову увенчивали три косички с лентами, торчащие наподобие дредов. Комар шлепнул приунывшего парня по плечу и сказал: — Молодец, Макака! Я смотрю, ты начинаешь покорять дырочное пространство.
Подошедший Кошак поначалу тоже обхохотал Макаку, затем заявил, обращаясь ко всем в комнате: — Сейчас будет помывка. Затем, получить у Игоря Ильича новую одежду и листовки. До вечера будете работать в городе. Агитировать за уважаемого Вадима Сергеевича.
Обращаясь к Макаке, добавил: — Тебе привести в порядок рубашку. Пойдешь в ней работать. И сам давай приберись.
Кошак взглянул на Макаку, хохотнул на прощание и ушел в свою комнату.
Каждую мелочь приходилось выпрашивать у Когочего. Пашка умело зашил дырку на рубашке и пошел в душевую смывать с себя утренние приключения. Помывка парней всегда сопровождалась шутливыми потасовками, ором, гонками друг за другом по скользкому кафельному полу. Раньше Макака сторонился этого гвалта, хоронясь по отдаленным кабинкам, боясь лишний раз привлечь к себе внимание. Теперь он и сам не заметил, как оказался в самой куче голых, намыленных, ржущих во весь голос тел.
Только, не подумайте чего лишнего, хе-хе! Это — вполне невинная мужская забава с чуточку садистским привкусом. Всякие гениталии и невинность не подвергаются поруганию. Парни просто играли в игру, похожую на салочки. Только салить нужно было ногой и по голой сраке. Самой фишкой являлось подставить под удар зад товарища. Очень ржачная игра. У нашего ушастика в этой игре получалось несомненное преимущество, благодаря шустрой, верткой и тощей заднице. Комару же, наоборот, попадало больше всех. Поэтому в конце помывки, игра превратилась в охоту на шуструю задницу, которая мужественно противостояла неслабым ногам одногруппников.
Уставших от гонок и охрипших от ора и ржания ребят выгнал перепуганный Кошак. Парни вывалились в просторную раздевалку с большим ржавым зеркалом. Раньше Макака старался побыстрее прошмыгнуть мимо него, чтобы не видеть своего убожества. Теперь он набрался смелости и остановился возле него. И обомлел. Он по-прежнему был очень худой, с выпирающими ребрами, с нелепо свисающими конечностями… Что-то неуловимо изменилось в нем. Только, что? Он — подрос и укрепился! Тело отозвалось на мольбы ушастика! Сердце радостно забилось.
Макака сиганул в медкабинет, находившийся в этом же здании при входе в душевую. В прихожей кабинета стояли весы, ростомер и прочие медицинские приспособления. Фельдшер Татьяна Борисовна, неопределенного возраста женщина, сидела в своем кабинете. Она не обратила никакого внимания на голого пацана. В детдоме парни не стеснялись докторицу, часто проводящую полный медосмотр. Паха померил свой рост и исторг радостный вопль — у него было 160 см. С лета он подтянулся на целых 5 см.
Паха вернулся в раздевалку, пританцовывая от возбуждения.
— Макак, ты чего? Танюху оприходовал? — среагировал Комар на необычное поведение голого парня. Ребята заржали. Паха деланно возмущенно замахал лицом и тоже засмеялся: — Представить себя в объятиях рыхлой, вечно больной женщины с набрякшими совиными глазами нельзя было даже в самой больной фантазии.
Чистеньких, нарядно одетых ребят вывели в город и снабдили листовками с изображением улыбающегося Вадима Сергеевича. Листовки расклеивались по подъездам домов, остановкам, вручались прохожим. Первое время, воспитатели выходили на эту работу вместе с детдомовскими. Позднее, Кошак передоверил свои полномочия на это дело назначенным старшим, а сам зависал в кабаках, или у своих бикс на квартирах. Воскресные поездки Макаки на школьном автобусе в школу Искусств продолжались, только с каждым разом число девчонок стремительно сокращалось. Настал день, когда в автобусе оставались только сам Макака, не терявший надежды на встречу с Еленой Дмитриевной, и Маришка Калинина из параллельной девчоночьей группы. Она была небольшого росточка, веснушчатая, с парой торчащих рыжих косичек, с обиженно выпирающейся нижней губой. Они сидели вместе в пустом автобусе и молчали. На обратном пути, Маришка осторожно взяла Макаку за руку и предложила дружить. Паха не возражал. Они стали с того момента бывать везде вместе. Однажды, Марина завела ушастика в подсобное помещение и начала раздеваться.
— Зачем ты это делаешь? — искренне удивился Макака.
— Ты мне нравишься. И быть девственником — глупо, — просто ответила Марина.
— Но, так нельзя! — запротестовал Паха.
Макака не чувствовал того состояния, той невесомости и блаженства, которое было при встрече с Еленой Дмитриевной и, к тому же, ужасно перепугался, что его новая подруга увидит его, такого нелепого, и начнет презирать. Он неловко попрощался и бочком покинул место позора.
Пацаны каждый день продолжали заниматься агитацией. От скуки они устраивали приколы с целью развлечься. Они наклеивали фотоморды олигарха на автобусах, на машинах, даже на спинах проходящих людей, вызывая понятное раздражение горожан. Макака подрядил на это святое дело корешей из городской школы. Они, в свою очередь, подтащили девчонок. Родители школьников просекли эти деяния и накатали коллективную жалобу в избирком. Кроме них, поступали жалобы от владельцев обклеенных машин и курток. Начался жуткий скандал. Выборы Вадим Сергеевич с треском проиграл.
Никодимыч писал кипятком. В актовом зале он умудрился орать без передышки как потерпевший три часа кряду. Поездки на учебу в школу Искусств прекратились.
Макака с Маринкой Калининой продолжали ездить по выходным в Школу Искусств, нарушая запрет директора. Кошак решил пожалеть ушастика и согласился тайно отпускать его в город, а воспитательницы девчонок люто ненавидели Никодимыча и старались при случае ему насолить. Начало зимы выдалось холодным. Чтобы добраться до места, ребятам нужно было пройти два квартала до трамвайной остановки, затем полчаса трястись в холодном вагоне. Три причины не позволяли Пахе отказаться от этой затеи: желание вновь когда-нибудь встретиться с Еленой Дмитриевной, долг дружбы с Маришкой и попытка понравиться старушке Нелли Викторовне, или как ее прозвали ученики - Нави. Макака уже постиг нотную грамоту, мог сносно играть на электроинструментах. По совету музыкальной старушки он стал дополнительно посещать танцевальную группу. Парнишка старался делать все, чтобы угодить ей. Он вызывался выполнять ее поручения, доносил сумки до дома. За помощь старушка иногда приглашала Паху в свою уютную квартиру и поила ароматным чаем с травами по собственному рецепту с очень вкусными пряниками.
Выяснилось, что и Маринка пыталась клеиться к Нави. Макака должен был занести старушке домой лекарства из аптеки. Дверь открыла улыбающаяся учительница и предложила пройти и выпить чаю. Из гостиной доносились музыка и голоса. Макака заробел, ожидая увидеть солидных знакомых Нави. Сняв боты и оставшись в носках, он смущенно просунулся в помещение и остолбенел, потихоньку свирепея. За столом нагло рассиживала коварная Маринка, слушая виниловые пластинки и важно беседуя с незнакомой пожилой женщиной, соседкой Нави, как выяснилось позднее. Паху усадили за стол, на котором стояли приборы с различными сладостями, налили чай, заставили слушать пластинки со всякими ариями. Пашка ненавидел оперу и не понимал, как можно слушать и получать удовольствие от этих женских визгов и козлиных мужских блеяний, но он мужественно сидел, периодически буравя Калинину злобным взглядом. В ответ он получал от вероломной подруги красноречивые намёки насчет «отправляться баиньки и освободить от своей занудной персоны женский коллектив». Вдруг Макаку словно бы переклинило, словно кто-то переключил некие тумблеры в голове и заставил раствориться в невесомости. Послышалась чарующая музыка, сопровождаемая двумя женскими голосами. Эта мелодия была еще чудесней той, что была при первой встрече с Еленой Дмитриевной. Она влекла за собой куда-то ввысь, сильно, неумолимо. Голоса чередовались, подхватывали друг друга, сплетались в кружева и снова расплетались…
Макака пришел в себя от прикосновения рук к своим плечам.
- Ты – необычный мальчик. У тебя большое сердце, - услышал он голос Нави, - Пожалуй, стоит тебя пригласить в маришкину вокальную группу.
Паха страшно покраснел и буркнул что-то вроде:
- Только через мой хладный труп…
- Не бойся, красавец. Оперный голос иметь не обязательно. Да и петь тебя никто там не заставит. Приходи только слушать, постигать гармонию, - продолжала увещевать Нави, - Вот, Маришка далеко пойдет с таким голосом. Еще и драться за нее будут… Ла Скала с Большим.
Время уже было поздним. Поняв, что коварная Маринка собралась по-наглому заночевать у старушки, и, видимо, не в первый раз, Макака решил обломать ей кайф:
- Нелли Викторовна, нам пора. Было сказано быть сегодня всем дома обязательно.
Он посмотрел в сторону Калининой и с огромным удовлетворением поймал ее злющий взгляд.
Только запрыгнув в трамвай, они принялись выяснять отношения.
- Ты чего забыл у Нелли Викторовны? – первой начала Маринка.
- Я то ей помогаю иногда…
- И без тебя помогут! – резко прервала девчонка, - Я не дура и понимаю, чего ты добиваешься…
- И чего же такого я добиваюсь?
- Хочешь, чтобы она взяла тебя к себе.
- А если и так. Тебе то что с этого?
- Может быть, я тоже хочу.
- А вдвоем нам нельзя, разве?
- Подумай сам своей башкой. Что скорее получится, взять одного взрослого ребенка, или двух?
- Думаешь, что ты лучше меня?
Подростки ехали в пустом холодном трамвае и орали друг на друга. Оба красные, растрепанные, выходили из вагона лютыми врагами.
Пашка и Марина продолжали холодную войну из-за старушки всю зиму, но ездили в трамвае вместе, хотя… если шли по улицам, то по разным сторонам, если в трамвае, то в разных концах, гордо отворачивая носы друг от друга.
После новогодних праздников в общегруппу музыкальной школы набрались сразу три парня из пашкиного детдома, среди которых оказался Витька Комар. Сподвигло их а такой поступок невероятный успех выступления Макаки на электрогитаре на новогоднем вечере. Он исполнил три композиции. Но самый фурор образовался после композиции Иглз «Отель Калифорния». Подростки визжали от восторга и требовали повторить по нескольку раз. Это было здорово, потому что Пахе надоело ездить одному и злиться на эту рыжую дуру. Но, возникла проблемка, откуда ее не ждали. Кошак вздумал подзаработать на ребятах, обосновывая свой шаг тем, что подвергает себя неким опасностям, покрывая ребят. Напрасно Макака убеждал воспитателя, что Никодимычу давно плевать на свои собственные запреты, что он, возможно, про них давно забыл, Кошак гнул свое. Теперь, каждая поездка в Школу Искусств стоила сто рублей. Под раздачу попали только Комар и Макака, соседний воспитатель двух других парней видно совесть еще не совсем потерял. Комар, видя такой беспредел, психанул, и хотел отказаться от поездок в музыкальную школу, но Макака пообещал решить проблему.
Оставались кое-какие денюжки от летних заработков. Особенно неплохо перепадало от священника отца Кирилла в одном из пригородных сел. Поп на лето брал несколько детей к себе в услужение. Пахе тоже удавалось несколько раз попадать на такие работы. Так то они были плёвыми: подмести-помыть пол, помочь на кухне попадье, да еще в храме какие-то чашки поднести. Удивляли только почти ежедневные бани. Причем Паху обмывал сам батюшка пустой ладонью медленно, словно проводя очередное таинство. А еще он любил умащивать мальчика всякими пахучими маслами. Было щекотно, особенно в некоторых местах. Хотелось смеяться, но было боязно чего-то такое нарушить. Заработанное Макака по-хомяцки запрятывал в схрон, оборудованный в кирпичной кладке разваленного строения одной из старинных казарм на территории детдома, справедливо полагая, что иначе попросту все отнимут. Теперь эти денюжки придется просто так отдать этому гнусу Кошаку. Жаба душила основательно. И этих денег было всего ничего – на пару месяцев с учетом Комара. И работу какую-либо найти нельзя – только под присмотром воспитателя. Замкнутый круг просто! Паха попытался на шару разведать насчет работы в музыкальной школе через Нави. Полы там помыть, метлой помахать со всем огромным удовольствием. Обещал тщательное старание, ответственность и невероятную дешевизну своих макакиных услуг. Но… Полный облом: детдомовские под мощной защитой государства там где не нужно.
Была мысль вынести инструмент из музыкальной школы и побренчать где-нибудь в переходе в центре, как это делают бродячие музыканты, но это чревато нехилым пинком из этой же школы и осуждением Нави. Бррр, только не это! Да и инструмент запросто могут отнять. Если только со здоровяком Комаром походить. Эх, жаль, что шефы все инструменты с собой забрали после новогоднего вечера. Понятно, что дорогие вещи.
От безысходности в один из морозных выходных конца февраля сразу после занятий в Школе Искусств Паха дошел пешком до знаменитых на весь мир строений древнего города, обожаемых туристами, и опустился в один из подземных переходов. Он походил некоторое время взад-вперед, не решаясь остановиться, пристроился возле одиноко стоящей женщины с табличкой с призывом помочь умирающей от рака дочке и протянул вперед дрожащую руку. Женщина повернулась к тощему мальчику с перекошенным от страха и унижения лицом, но ничего не сказала. Макака был одет вполне прилично, нормальная такая синяя курточка, джинсики, стильная шапочка-накидка.
- Ты лучше коробку или шапку положи перед собой. Деньги не особо в руку дают… - внезапно раздался глухой голос.
Паха поблагодарил и объяснил, что он – сирота и нужно только двести рублей на сегодня. Шапочка оказалась на бетонном полу.
Люди шли мимо, подгоняемые легким морозцем. Никто не останавливался. Пахе казалось, что все смотрят осуждающе, и он прятал глаза. Хотелось плакать. Он присел и опустил голову.
Он не помнил, сколько прошло времени, когда обнаружил перед собой стоящие ноги. Женщины с табличкой рядом не оказалось. Ноги принадлежали толстому полицаю с красным лицом, на котором было написано выражение величайшей ненависти к Макаке.
- Идем со мной, паскудник. Не понимаете, падлы, с одного раза! Объясню по-другому, – прошипел полицай негодующе.
- Отпустите, дяденька. Я – сирота! – в ужасе завопил ушастый парнишка.
- Знаю я вас – сирот. Сколько набрал? – толстый полицай проворно наклонился и разочарованно вытряхнул несколько мелких монет из шапки.
- Идем со мной…
Паха поплелся за полицаем, тем более, что тот хватко держал его за куртку. Они зашли в подъезд старинного дома усадебного типа. Прямо от двери начиналась широкая деревянная лестница на второй этаж. Пахло кошками. Пахе показалось, что сейчас его начнут убивать. Краснорожий остановил мальчика и принялся деловито ощупывать куртку, штаны и выворачивать карманы. Сверху раздался шум отворяемой двери. Макака напрягся и изо всех сил ударил полицая в пах, вырвал куртку и пустился бежать в сторону черного хода.
Комар их осадил: — Заткнули свои хавальники, а то щас самих огламурю!
Вопреки опасениям Макаки, пацаны вскоре перестали подначивать его и даже стали лучше относиться. Позднее, выяснилось, что Комар всем наплел о чувствах Пахи к Елене Дмитриевне.
Школа искусств располагалась в центре города, в старинных кварталах. Следующий день был выходным. Утром после завтрака к крыльцу детдома подали маленький дряхлый автобусик. Девчонки забили его до отказа. Двух девчачьих воспитательниц, отряженных для контроля за командированными, повез на своем жигуленке Когочего. Макака с трудом смог уместиться на нижней ступеньке, почти оторвав рукав нарядной белой рубашки. Кроме этой досадной неприятности, ему пришлось быть зажатым между жирным телом Марфы, от которой почему-то несло тухлой рыбой, и дверью машины. Правильней сказать, что толстуха буквально сидела сверху всей своей толстой задницей на нем, а несчастный парень был вынужден напрягать все свои тощие мускулы изо всех сил. Когда автобус, наконец, поехал, Макака проклял все килограммы тела своего женского врага. Все торжество дня было непоправимо испорчено. Вдобавок, вместо Елены Дмитриевны перед воспитанниками с приветственным словом выступил директор школы искусств. Видимо, она была сильно загружена избирательной компанией своего босса.
Детей раскидали по трем классам. Макака попал в класс Нелли Викторовны — строгой седовласой старушки со старомодным калачиком на голове. Обучение началось с нотной грамоты. Им дали прослушать звучание различных инструментов, записи симфонических концертов. Макаке было откровенно скучно. Он с трудом сдерживался, чтобы не зевнуть и тем самым не обидеть музыкальную старушку. После трехчасовых занятий, детдомовцев вкусно накормили обедом и отвезли обратно. Макаке удалось просунуться почти до задней части автобуса. Но, это его не спасло. Хоть присутствие Марфы не ощущалось, девчонки оторвались на нем нехило. Они тискали его, терлись своими грудями, впивались в Макакину мордочку поцелуями, дергали за уши, лохматили волосы. Чьи-то шаловливые ручонки мяли ему тощий задок, лезли в причинное место, пользуясь тем, что его руки были зажаты. Бедный Паха охрип от мольб и ругательств. Нет, он был не против всех этих действий и поцелуев, но было бы неплохо, чтобы это делали не ради смеха.
Огромным счастьем ушастика стало выскочить из этого адского автобуса. Он взлетел по лестнице на свой этаж и с облегчением увидел такие привычные, такие родные лица одногруппников. Ребята же, увидев Макаку, устроили ржач. Оказалось, что девчонки успели превратить Пахину голову в шедевр сюрреализма. Тощее лицо ушастика было покрыто помадой поцелуев. Патлатую голову увенчивали три косички с лентами, торчащие наподобие дредов. Комар шлепнул приунывшего парня по плечу и сказал: — Молодец, Макака! Я смотрю, ты начинаешь покорять дырочное пространство.
Подошедший Кошак поначалу тоже обхохотал Макаку, затем заявил, обращаясь ко всем в комнате: — Сейчас будет помывка. Затем, получить у Игоря Ильича новую одежду и листовки. До вечера будете работать в городе. Агитировать за уважаемого Вадима Сергеевича.
Обращаясь к Макаке, добавил: — Тебе привести в порядок рубашку. Пойдешь в ней работать. И сам давай приберись.
Кошак взглянул на Макаку, хохотнул на прощание и ушел в свою комнату.
Каждую мелочь приходилось выпрашивать у Когочего. Пашка умело зашил дырку на рубашке и пошел в душевую смывать с себя утренние приключения. Помывка парней всегда сопровождалась шутливыми потасовками, ором, гонками друг за другом по скользкому кафельному полу. Раньше Макака сторонился этого гвалта, хоронясь по отдаленным кабинкам, боясь лишний раз привлечь к себе внимание. Теперь он и сам не заметил, как оказался в самой куче голых, намыленных, ржущих во весь голос тел.
Только, не подумайте чего лишнего, хе-хе! Это — вполне невинная мужская забава с чуточку садистским привкусом. Всякие гениталии и невинность не подвергаются поруганию. Парни просто играли в игру, похожую на салочки. Только салить нужно было ногой и по голой сраке. Самой фишкой являлось подставить под удар зад товарища. Очень ржачная игра. У нашего ушастика в этой игре получалось несомненное преимущество, благодаря шустрой, верткой и тощей заднице. Комару же, наоборот, попадало больше всех. Поэтому в конце помывки, игра превратилась в охоту на шуструю задницу, которая мужественно противостояла неслабым ногам одногруппников.
Уставших от гонок и охрипших от ора и ржания ребят выгнал перепуганный Кошак. Парни вывалились в просторную раздевалку с большим ржавым зеркалом. Раньше Макака старался побыстрее прошмыгнуть мимо него, чтобы не видеть своего убожества. Теперь он набрался смелости и остановился возле него. И обомлел. Он по-прежнему был очень худой, с выпирающими ребрами, с нелепо свисающими конечностями… Что-то неуловимо изменилось в нем. Только, что? Он — подрос и укрепился! Тело отозвалось на мольбы ушастика! Сердце радостно забилось.
Макака сиганул в медкабинет, находившийся в этом же здании при входе в душевую. В прихожей кабинета стояли весы, ростомер и прочие медицинские приспособления. Фельдшер Татьяна Борисовна, неопределенного возраста женщина, сидела в своем кабинете. Она не обратила никакого внимания на голого пацана. В детдоме парни не стеснялись докторицу, часто проводящую полный медосмотр. Паха померил свой рост и исторг радостный вопль — у него было 160 см. С лета он подтянулся на целых 5 см.
Паха вернулся в раздевалку, пританцовывая от возбуждения.
— Макак, ты чего? Танюху оприходовал? — среагировал Комар на необычное поведение голого парня. Ребята заржали. Паха деланно возмущенно замахал лицом и тоже засмеялся: — Представить себя в объятиях рыхлой, вечно больной женщины с набрякшими совиными глазами нельзя было даже в самой больной фантазии.
Чистеньких, нарядно одетых ребят вывели в город и снабдили листовками с изображением улыбающегося Вадима Сергеевича. Листовки расклеивались по подъездам домов, остановкам, вручались прохожим. Первое время, воспитатели выходили на эту работу вместе с детдомовскими. Позднее, Кошак передоверил свои полномочия на это дело назначенным старшим, а сам зависал в кабаках, или у своих бикс на квартирах. Воскресные поездки Макаки на школьном автобусе в школу Искусств продолжались, только с каждым разом число девчонок стремительно сокращалось. Настал день, когда в автобусе оставались только сам Макака, не терявший надежды на встречу с Еленой Дмитриевной, и Маришка Калинина из параллельной девчоночьей группы. Она была небольшого росточка, веснушчатая, с парой торчащих рыжих косичек, с обиженно выпирающейся нижней губой. Они сидели вместе в пустом автобусе и молчали. На обратном пути, Маришка осторожно взяла Макаку за руку и предложила дружить. Паха не возражал. Они стали с того момента бывать везде вместе. Однажды, Марина завела ушастика в подсобное помещение и начала раздеваться.
— Зачем ты это делаешь? — искренне удивился Макака.
— Ты мне нравишься. И быть девственником — глупо, — просто ответила Марина.
— Но, так нельзя! — запротестовал Паха.
Макака не чувствовал того состояния, той невесомости и блаженства, которое было при встрече с Еленой Дмитриевной и, к тому же, ужасно перепугался, что его новая подруга увидит его, такого нелепого, и начнет презирать. Он неловко попрощался и бочком покинул место позора.
Пацаны каждый день продолжали заниматься агитацией. От скуки они устраивали приколы с целью развлечься. Они наклеивали фотоморды олигарха на автобусах, на машинах, даже на спинах проходящих людей, вызывая понятное раздражение горожан. Макака подрядил на это святое дело корешей из городской школы. Они, в свою очередь, подтащили девчонок. Родители школьников просекли эти деяния и накатали коллективную жалобу в избирком. Кроме них, поступали жалобы от владельцев обклеенных машин и курток. Начался жуткий скандал. Выборы Вадим Сергеевич с треском проиграл.
Никодимыч писал кипятком. В актовом зале он умудрился орать без передышки как потерпевший три часа кряду. Поездки на учебу в школу Искусств прекратились.
Макака с Маринкой Калининой продолжали ездить по выходным в Школу Искусств, нарушая запрет директора. Кошак решил пожалеть ушастика и согласился тайно отпускать его в город, а воспитательницы девчонок люто ненавидели Никодимыча и старались при случае ему насолить. Начало зимы выдалось холодным. Чтобы добраться до места, ребятам нужно было пройти два квартала до трамвайной остановки, затем полчаса трястись в холодном вагоне. Три причины не позволяли Пахе отказаться от этой затеи: желание вновь когда-нибудь встретиться с Еленой Дмитриевной, долг дружбы с Маришкой и попытка понравиться старушке Нелли Викторовне, или как ее прозвали ученики - Нави. Макака уже постиг нотную грамоту, мог сносно играть на электроинструментах. По совету музыкальной старушки он стал дополнительно посещать танцевальную группу. Парнишка старался делать все, чтобы угодить ей. Он вызывался выполнять ее поручения, доносил сумки до дома. За помощь старушка иногда приглашала Паху в свою уютную квартиру и поила ароматным чаем с травами по собственному рецепту с очень вкусными пряниками.
Выяснилось, что и Маринка пыталась клеиться к Нави. Макака должен был занести старушке домой лекарства из аптеки. Дверь открыла улыбающаяся учительница и предложила пройти и выпить чаю. Из гостиной доносились музыка и голоса. Макака заробел, ожидая увидеть солидных знакомых Нави. Сняв боты и оставшись в носках, он смущенно просунулся в помещение и остолбенел, потихоньку свирепея. За столом нагло рассиживала коварная Маринка, слушая виниловые пластинки и важно беседуя с незнакомой пожилой женщиной, соседкой Нави, как выяснилось позднее. Паху усадили за стол, на котором стояли приборы с различными сладостями, налили чай, заставили слушать пластинки со всякими ариями. Пашка ненавидел оперу и не понимал, как можно слушать и получать удовольствие от этих женских визгов и козлиных мужских блеяний, но он мужественно сидел, периодически буравя Калинину злобным взглядом. В ответ он получал от вероломной подруги красноречивые намёки насчет «отправляться баиньки и освободить от своей занудной персоны женский коллектив». Вдруг Макаку словно бы переклинило, словно кто-то переключил некие тумблеры в голове и заставил раствориться в невесомости. Послышалась чарующая музыка, сопровождаемая двумя женскими голосами. Эта мелодия была еще чудесней той, что была при первой встрече с Еленой Дмитриевной. Она влекла за собой куда-то ввысь, сильно, неумолимо. Голоса чередовались, подхватывали друг друга, сплетались в кружева и снова расплетались…
Макака пришел в себя от прикосновения рук к своим плечам.
- Ты – необычный мальчик. У тебя большое сердце, - услышал он голос Нави, - Пожалуй, стоит тебя пригласить в маришкину вокальную группу.
Паха страшно покраснел и буркнул что-то вроде:
- Только через мой хладный труп…
- Не бойся, красавец. Оперный голос иметь не обязательно. Да и петь тебя никто там не заставит. Приходи только слушать, постигать гармонию, - продолжала увещевать Нави, - Вот, Маришка далеко пойдет с таким голосом. Еще и драться за нее будут… Ла Скала с Большим.
Время уже было поздним. Поняв, что коварная Маринка собралась по-наглому заночевать у старушки, и, видимо, не в первый раз, Макака решил обломать ей кайф:
- Нелли Викторовна, нам пора. Было сказано быть сегодня всем дома обязательно.
Он посмотрел в сторону Калининой и с огромным удовлетворением поймал ее злющий взгляд.
Только запрыгнув в трамвай, они принялись выяснять отношения.
- Ты чего забыл у Нелли Викторовны? – первой начала Маринка.
- Я то ей помогаю иногда…
- И без тебя помогут! – резко прервала девчонка, - Я не дура и понимаю, чего ты добиваешься…
- И чего же такого я добиваюсь?
- Хочешь, чтобы она взяла тебя к себе.
- А если и так. Тебе то что с этого?
- Может быть, я тоже хочу.
- А вдвоем нам нельзя, разве?
- Подумай сам своей башкой. Что скорее получится, взять одного взрослого ребенка, или двух?
- Думаешь, что ты лучше меня?
Подростки ехали в пустом холодном трамвае и орали друг на друга. Оба красные, растрепанные, выходили из вагона лютыми врагами.
Пашка и Марина продолжали холодную войну из-за старушки всю зиму, но ездили в трамвае вместе, хотя… если шли по улицам, то по разным сторонам, если в трамвае, то в разных концах, гордо отворачивая носы друг от друга.
После новогодних праздников в общегруппу музыкальной школы набрались сразу три парня из пашкиного детдома, среди которых оказался Витька Комар. Сподвигло их а такой поступок невероятный успех выступления Макаки на электрогитаре на новогоднем вечере. Он исполнил три композиции. Но самый фурор образовался после композиции Иглз «Отель Калифорния». Подростки визжали от восторга и требовали повторить по нескольку раз. Это было здорово, потому что Пахе надоело ездить одному и злиться на эту рыжую дуру. Но, возникла проблемка, откуда ее не ждали. Кошак вздумал подзаработать на ребятах, обосновывая свой шаг тем, что подвергает себя неким опасностям, покрывая ребят. Напрасно Макака убеждал воспитателя, что Никодимычу давно плевать на свои собственные запреты, что он, возможно, про них давно забыл, Кошак гнул свое. Теперь, каждая поездка в Школу Искусств стоила сто рублей. Под раздачу попали только Комар и Макака, соседний воспитатель двух других парней видно совесть еще не совсем потерял. Комар, видя такой беспредел, психанул, и хотел отказаться от поездок в музыкальную школу, но Макака пообещал решить проблему.
Оставались кое-какие денюжки от летних заработков. Особенно неплохо перепадало от священника отца Кирилла в одном из пригородных сел. Поп на лето брал несколько детей к себе в услужение. Пахе тоже удавалось несколько раз попадать на такие работы. Так то они были плёвыми: подмести-помыть пол, помочь на кухне попадье, да еще в храме какие-то чашки поднести. Удивляли только почти ежедневные бани. Причем Паху обмывал сам батюшка пустой ладонью медленно, словно проводя очередное таинство. А еще он любил умащивать мальчика всякими пахучими маслами. Было щекотно, особенно в некоторых местах. Хотелось смеяться, но было боязно чего-то такое нарушить. Заработанное Макака по-хомяцки запрятывал в схрон, оборудованный в кирпичной кладке разваленного строения одной из старинных казарм на территории детдома, справедливо полагая, что иначе попросту все отнимут. Теперь эти денюжки придется просто так отдать этому гнусу Кошаку. Жаба душила основательно. И этих денег было всего ничего – на пару месяцев с учетом Комара. И работу какую-либо найти нельзя – только под присмотром воспитателя. Замкнутый круг просто! Паха попытался на шару разведать насчет работы в музыкальной школе через Нави. Полы там помыть, метлой помахать со всем огромным удовольствием. Обещал тщательное старание, ответственность и невероятную дешевизну своих макакиных услуг. Но… Полный облом: детдомовские под мощной защитой государства там где не нужно.
Была мысль вынести инструмент из музыкальной школы и побренчать где-нибудь в переходе в центре, как это делают бродячие музыканты, но это чревато нехилым пинком из этой же школы и осуждением Нави. Бррр, только не это! Да и инструмент запросто могут отнять. Если только со здоровяком Комаром походить. Эх, жаль, что шефы все инструменты с собой забрали после новогоднего вечера. Понятно, что дорогие вещи.
От безысходности в один из морозных выходных конца февраля сразу после занятий в Школе Искусств Паха дошел пешком до знаменитых на весь мир строений древнего города, обожаемых туристами, и опустился в один из подземных переходов. Он походил некоторое время взад-вперед, не решаясь остановиться, пристроился возле одиноко стоящей женщины с табличкой с призывом помочь умирающей от рака дочке и протянул вперед дрожащую руку. Женщина повернулась к тощему мальчику с перекошенным от страха и унижения лицом, но ничего не сказала. Макака был одет вполне прилично, нормальная такая синяя курточка, джинсики, стильная шапочка-накидка.
- Ты лучше коробку или шапку положи перед собой. Деньги не особо в руку дают… - внезапно раздался глухой голос.
Паха поблагодарил и объяснил, что он – сирота и нужно только двести рублей на сегодня. Шапочка оказалась на бетонном полу.
Люди шли мимо, подгоняемые легким морозцем. Никто не останавливался. Пахе казалось, что все смотрят осуждающе, и он прятал глаза. Хотелось плакать. Он присел и опустил голову.
Он не помнил, сколько прошло времени, когда обнаружил перед собой стоящие ноги. Женщины с табличкой рядом не оказалось. Ноги принадлежали толстому полицаю с красным лицом, на котором было написано выражение величайшей ненависти к Макаке.
- Идем со мной, паскудник. Не понимаете, падлы, с одного раза! Объясню по-другому, – прошипел полицай негодующе.
- Отпустите, дяденька. Я – сирота! – в ужасе завопил ушастый парнишка.
- Знаю я вас – сирот. Сколько набрал? – толстый полицай проворно наклонился и разочарованно вытряхнул несколько мелких монет из шапки.
- Идем со мной…
Паха поплелся за полицаем, тем более, что тот хватко держал его за куртку. Они зашли в подъезд старинного дома усадебного типа. Прямо от двери начиналась широкая деревянная лестница на второй этаж. Пахло кошками. Пахе показалось, что сейчас его начнут убивать. Краснорожий остановил мальчика и принялся деловито ощупывать куртку, штаны и выворачивать карманы. Сверху раздался шум отворяемой двери. Макака напрягся и изо всех сил ударил полицая в пах, вырвал куртку и пустился бежать в сторону черного хода.
